← К описанию

Полина Полежаева - Волны идут



Глава 1

Черепки

За мутным окном такси расплывалась и утопала в дожде улица Пикадилли. Молодой человек на пассажирском сиденье беспокойно переползал с одного места на другое, будто надеясь, что от этого машина поедет быстрее. Похоже, весь центр превратился в одну огромную пробку. Времени было предостаточно, но рокот дождя и пронзительный скрип дворников по стеклу усиливали тревогу. Глеб – пассажир, что так опрометчиво предпочел такси лондонской подземке – скользил взглядом по тусклому пейзажу: с одной стороны нестерпимо медленно проплывали фасады домов, а с другой зиял голый, по-осеннему облысевший Грин-парк. Возможно, где-то там, за скелетами деревьев, можно было разглядеть Букингемский дворец, не будь он таким же блеклым, как все вокруг. А еще говорят, будто Лондон похож на Петербург. Да как бы не так!

На самом деле, Глебу здесь очень даже нравилось. Виной поганым мыслям – мучительное ожидание, выевшее все его силы. Да еще и вид этих железных коробов, скрывавших все городские памятники, не прибавлял бодрости духа. Какой-то из новых законов приказывал прекратить демонстрацию объектов мнений и ценностей, которые могут быть неприемлемы или оскорбительны. Он не помнил точную формулировку, но смысл был примерно таким. И, разумеется, под «объекты мнений и ценностей» тут же попали все произведения искусства. И смешно, и плакать хочется: все, что в двадцатом веке признали охраняемыми шедеврами, теперь не могли просто демонтировать. Вот и арку Веллингтона, мимо которой такси проползло около получаса назад, венчала теперь не колесница с Ангелом мира, а жестяной ящик, от чего вся конструкция смахивала на пирамидку из гигантских детских кубиков.

Кроме того, Глеба не отпускало чувство, будто он идет на преступление, ведь направлялся он не куда-нибудь, а в Королевскую Академию художеств – на собственную выставку. Хоть это было все еще законно, подобные мероприятия уже давно не встречали теплого отклика. А если точнее, уже несколько лет как они становились причиной негодования, демонстраций, судебных исков, а порой даже беспорядков. Глеб ни капли не сомневался, что этот раз не станет исключением – чем дольше он торчал в пробке, тем больше становился шанс наткнуться на разгневанную толпу.

Вскоре он не выдержал и постучал в стекло, отделявшее его от водителя.

– Эй, мистер, я дойду сам, спасибо! – он приоткрыл дверь автомобиля и просунул на утопающую в дожде улицу зонт. Лучше уж добраться до Академии мокрым, чем не добраться вообще. Воздух был настолько тягуче-влажным, что зонт оказался совершенно бесполезен – новенькое пальто на его плечах мгновенно отсырело и повисло тяжелой мокрой тряпкой.

– Да чтоб тебя разорвало! – взвыл Глеб, когда зонт напоследок еще и вывернуло ветром. Пытаясь не думать о том, в каком виде ему придется переступить порог Академии, он начал гадать, как пройдет сегодняшний вечер. Целый зал был отведен только под его скульптуры, прилетевшие прямиком из Петербурга. Странно, что эту выставку вообще разрешили, ведь цензура становилась все строже и строже. Политика Академии, как всегда, была проста: кто не приглашен, тот ничего не знает. Хотя, вернее было бы сказать: кто ничего не купит, тот не приглашен. Насколько слышал Глеб, здесь на выставках можно было встретить только определенный и довольно узкий круг людей, да еще журналистов, которых больше привлекали возможные стычки с демонстрантами. Для него, едва шагнувшего в мир большого, цензурированного и очень дорогого искусства, все это было незнакомо и волнительно.

Вскоре Глеб вырвался из потока прохожих и юркнул во внутренний дворик здания, щедро облепленного уже привычными глазу коробами. Вот она, Королевская Академия художеств, стыдливо прикрывшая срамоту: скульптуры Рафаэля, Тициана, Микеланджело и да Винчи, украшавшие когда-то арки второго этажа. Перед входом, как он и опасался, – демонстранты, со скучающим видом подпиравшие колоннаду. Пока еще не толпа, и десяти человек не наберется, но все-таки страшновато.