Лина Сальникова - Тёмное время шуток
Иллюстрации Яны Климовой
Обложка Анастасии Ростовцевой
февраль
февраль пять лет спустя – скрипучи половицы,
расстегнуто окно – февраль пять лет спустя
такой же, как и тот, не переставший сниться;
морозные слова у кадыка хрустят,
а под ногами – снег. въедаются подошвы
в подтаявшую стынь, в растопленную муть.
со мной всегда есть я, какого вспомнить тошно,
и я, каким себе я нравлюсь самому.
давай на пятый круг, раз все опять сначала?
конец споем в конце. куда нам, брат, спешить.
я помню: в первый раз мелодия звучала,
такая, как сейчас. я, февралями сшит,
небрежно, на авось, как скрученные нити,
держу внутри себя несбывшихся людей.
зачем-то для себя пытаясь объяснить им
мучительную связь тогдашнего и здесь.
февраль пять лет спустя от года независим:
все так же не смешон февраль пять лет спустя.
в конце нас, может быть, помянут в бенефисе
в честь жизни, а потом, написанных, простят.
убийца лилий
во мне просыпался холодный убийца лилий,
срезающий стебли им, хрупким, – до сока, с хрустом.
зачем вы пришли, не решившие «или-или»,
зачем вы себя отдаете моим искусствам?
картонные и несчастные: «оживи нас».
предмет волшебства, волхования и алхимий.
я молча срезаю стебли наполовину,
и каждый цветок получает в подарок имя.
всё просто в любом колдовстве: не проси – не зная.
убийца и мастер не помнят от просьб отказа.
под солнечным светом улыбка ножа – стальная.
и каждое имя молчит над хрустальной вазой.
Пикник в муравейнике
Постирали платок – он осенних набрался слёз.
Расстелили постель – никому в ней опять не спится.
У соседских людей чертенёнок на год подрос.
У глубинных зверей морды сделались словно лица.
Я стираю белье у промзоны, где пережжен
яркой ржавчиной дней бельевой опустевший провод.
Ожидание сталкера – осень любой из жён.
Прелесть осени – быть неминуемой и суровой.
А внутри у меня – эта комната под замок.
Тишина из нее смотрит, взгляд неподвижно вперив.
Я хотел испугаться, что выстрелят, но не смог.
Всё равно я останусь зверем под этой дверью.
мой печальный шут
Пляши, пляши, мой печальный шут.
Корми толпу и смеши людей.
На мостовой голоса и шум,
и время бьется – сейчас и здесь.
Терпи побои, ты к ним привык —
что сделать челяди площадной,
когда ты видишь такую высь,
что не сравнится с их мрачным
дном?
В тебе, насмешливом, хлещет жизнь —
словами, горлом. Ты гол и нищ.
Держи ладони мои, держи, —
через касание льются дни,
одни и те же – с тобой, другим,
совсем другие – с тобой одним.
И смолкнут на мостовой шаги.
И голосов оборвется нить.
Но мне – с тобой, а совсем не к ним.
маме о лебедях
чего только ни привидится бога ради
как встретишь все это в реальности на беду…
здравствуйте мама я в собственном гордом аде
или чужом гладко вылизанном аду.
завтра целехонек снова туда пойду.
смотришь на мир выплывающий лебедями —
думаешь сам выйти в белом таком пальте.
но лебеди к ночи становятся леблядями
на гадкой и не отражающей пустоте.
а впрочем я мама всё это хотел вертеть.
Баю-бай
Вот и спать ложись, все закончено, баю-бай,
не придут ни волчок, ни гоблин и ни бабай.
это сказка про тех, кто живет у тебя в груди.
если тяжко в груди, говори себе: я один.
Был сим-сим, а теперь двоих ты закрыл в ларец.
больше нет ни царевичей, ни колдовских царевн.
только мысли твои, словно цепь на дубу, звенят.
и огниво надежное не разожжет огня.
оловянный солдатик, оставь одинокий пост.
не борись ни с каким из сюжетов до этих пор.
потому что вся жизнь – и сама по себе борьба.
не пиши о ней сказок, не жди их. и баю-бай.
Матрица
Третий год мы играем в избранных,
первый год мы играем в понятых.
Ничего не сулит реальности,
если жить по законам матрицы.
Если вычеркнуть привкус памяти,
чувство времени, эхо комнаты,
то совсем непонятно главное:
что же общего в нас останется.
Представляясь тебе как Тринити,
преставляясь в сюжетной линии,
я не помню о муках совести
и о чем ты тогда просил меня.
Не пытайся по смутным признакам угадать,