Екатерина Тухватуллина - Листопад для проклятых
Пророчество
– Ааааа! Федька!!!
Истошный женский крик прорезал холодный утренний воздух, застывший над деревней. Перепуганная Варвара, с дрожащим подбородком и округлившимися глазами, не разбирая дороги, неслась обратно к хатам. От реки тянуло зловещим равнодушием. На серой водной глади спокойно болталось сизое, вздутое тело Федьки. К пузырящейся грязной рубахе налипли тина и мошкара. В камышах что-то хлюпало.
Всю неделю деревня волновалась и судачила о том, что произошло.
– Как пить дать, это мавки1! – утирала сопли Федькина жена Варвара, занимаясь с другими бабами починкой одежды. – Любил мой Федька к реке ходить, на воду глядеть. Вот они его и приметили.
– А был бы Федька умнее и при себе железную иголку держал, – со знанием дела изрекла Варварина соседка, небрежно и быстро накладывавшая на прорехи стежки, – так ни одна мавка бы не сунулась.
– Али не мавки это, а проклял кто твоего Федьку… – с сомнением протянула третья баба.
Всё это время на женщин издалека поглядывала Аксинья, местная кликуша2, молодая девка лет двадцати от роду. Босоногая и простоволосая, она тихо раскачивалась из стороны в сторону и что-то бормотала себе под нос. Вдруг Аксинья упала на четвереньки и закукарекала петухом.
Бабы тут же прекратили свои разговоры и уставились на Аксинью в ожидании пророчества.
Девушка ещё какое-то время кукарекала, потом замерла, будто бы прислушиваясь, и начала вопить:
– Беда идёт! Будет здесь Дьявол за наши грехи! Как осенний ветер листвы на деревьях не жалеет, так и Дьявол людей в деревне не пощадит!
Аксинья ещё ругнулась, дёрнула себя за волосы и, повалившись на землю, принялась стонать. Бабы перекрестились, переглянулись и бросились к девушке.
– Аксиньюшка, милая, а в каком облике Дьявол придёт? – взволнованно спросила соседка Варвары.
– Беда идёт! – не унималась Аксинья.
– Мужчина или женщина? – осторожно предположила Варвара.
– Мужчина, чистый Дьявол! – всхлипывала Аксинья. – Беда идёт.
– Отойдите! Я помогу ей! – звучный мужской голос заставил баб испуганно шарахнуться в сторону. Стоило им признать говорящего, как испуг на лицах сменился холодом и недоверием.
– Шли бы Вы, доктор, – исподлобья посмотрела на Максима третья баба, – дед Егор ни травами, ни заговорами не смог из Аксиньи бесов изгнать. Негоже Вам со своей медициной соваться туда, где Господь всё решил.
Игнорируя сказанное, Максим протянул руку к кликуше. Он не успел её коснуться, как Аксинья завопила с удвоенной силой:
– Не трожь меня, не трожь, не трожь меня, Дьявол!
Аксинья вновь начала кататься по земле и рвать на себе волосы. С конюшни как раз выходили мужики. Они тут же накинули на девушку хомут и принялись расспрашивать:
– Скажи, Аксинья, хороший урожай мы снимем в этом году али всю зиму нам лапу сосать?
Доктор отступил назад и печально посмотрел на умалишенную и её зрителей. Смахнув с лица прядь каштановых волос, Максим тряхнул головой так, будто одновременно пытался избавиться от назойливой мысли. Быстрым шагом он пошёл прочь.
Семёнов день
Всё говорило о наступлении осени: день становился короче; мужики завершили полевые работы; промозглый ветер нещадно задувал во все щели в хатах. Старухи ворчали, что такой ветер – верный признак долгой и холодной зимы.
В деревне начинались гуляния. Девки хоронили мух в свекольных гробиках и водили хороводы. Трёхлетние карапузы ждали, пока над ними прочтут молебен и посадят их на коня в знак прощания с младенчеством. Молодые мужчины присматривались к невестам. Все пили пиво и горланили песни.
К полуночи нестройная, но весёлая толпа кольцом собралась вокруг сельского старосты Саввы. Он должен был трением сухих палок добыть огонь для осенних засидок4.
Максим стоял немного поодаль толпы, завороженной обрядом, и наблюдал за происходящим. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как его прислали в деревню улучшить санитарную обстановку и медицинскую грамотность крестьян. С каким рвением доктор ни брался за дело, всё было зря. Со всеми своими несварениями, растяжениями, болями, инфекциями и прочими недугами крестьяне продолжали ходить к местному знахарю деду Егору. Ещё чаще они пускали всё на самотёк, ссылаясь на волю Божью.