← К описанию

Борис Батыршин - Ларец кашмирской бегумы



© Борис Батыршин

Часть первая

Семьдесят второй день

Глава I

Тонкие планки настила дрогнули. Полковник Ковалевский поморщился – ну конечно, прапорщик Ильинский. Мальчишка демонстрирует лихость: не стал карабкаться по трапу, а спрыгнул с «хребта» воздушного корабля, к котором у крепятся растяжки и тросы, удерживающие конструкцию. – Полегче, прапорщик, так вы нам корабль развалите!

Молодой человек не ожидал упрёка – он пролепетал в ответ что-то невразумительное, и попытался щёлкнуть каблуками. Мостик раскачался, и это окончательно вогнало несчастного прапора в ступор. Он вцепился в леер и замер, в ожидании неминуемой выволочки.

Командир девятой воздухоплавательной роты, и, по совместительству, первого в России военного дирижабля «Кречет», хоть и изображал строгость, но на самом деле глядел на своего подчинённого с удовольствием. Не всякий отважится ползать по ажурной ферменной балке, раскачивающейся под брюхом воздушного корабля – это, пожалуй, порискованнее кувырков на трапеции под куполом шапито! Там хоть есть шанс отделаться переломанными костями, а здесь – до земли полторы тысячи футов, и никакие опилки не помогут, разве что угодишь в стог сена…

Прапор тем временем пришёл в себя, откашлялся и вспомнил о своих непосредственных обязанностях.

– Госп… кх… простите, господин полковник, осмотр такелажа произведён! Третья и пятая растяжки по правому борту ослабли, я наскоро подтянул. На земле надо будет заняться.

И ведь не скажешь, что вчерашний студент! Хотя, в воздухоплавательных частях таких хватает – нарождающемуся роду войск отчаянно требуются люди грамотные, способные иметь дело со сложной техникой.

Внизу проплыли крыши мызы, появилось и уползло за корму стадо чёрно-белых коров на выгоне. За чахлой рощицей играла солнечными зайчиками излучина Западной Двины – составляя план полёта, Ковалевский выбрал её, как ориентир для смены курса. – Штурвальный, лево пять! – Слушш, вашсокородь, лево девять! Усатый унтер в шофэрском шлеме и кожаной куртке с двумя рядами латунных застёжек (такие носили воздухоплаватели и солдаты автомобильных команд) быстро завертел штурвал. Заскрипели тросы, ведущие, к рулям направления, и «Кречет» неторопливо описал широкую дугу. По правому борту замелькали на фоне серой полоски Рижского залива готические шпили, среди которых выделялись иглы Домского собора и ратуши. Ковалевскому вдруг захотелось наплевать на план полёта и пройти над городом низко, на трёх сотнях футов, чтобы разглядеть каждый камень в брусчатке средневековых улочек, круглую туру Пороховой башни, каждую лодочку в гавани, набитой судами, как бочка с салакой. Потом развернуться, выписав в небе широкий вираж, над учебным судном «Двина» (старый броненосный крейсер «Память Азова», переименованный после трагических событий 1906-го года), и проплыть над городом в обратном направлении, веселя мальчишек, пугая лошадей и заставляя хвататься за сердце бюргерских жён: как же, невиданный скандал, колбаса летит по небу!

– Прапорщик, гляньте, хорошо ли идём?

За спиной завозились, и между лопаток Ковалевскому ткнулся острый локоть. Снова Ильинский: мальчишка возится с жестяным циферблатом указателя воздушной скорости, присоединённого к трубке Венту̀ри. Устройство, установленное на «Кречете» по чертежам профессора Жуковского, постоянно барахлит, вот он и пытается привести его в чувство. И не замечает, что чуть не вытолкнул за борт родимое начальство.

А иначе никак: почти весь мостик занимают громоздкие газолиновые моторы, по одному на каждый из двух пропеллеров. Для пяти членов экипажа места почти не остаётся – а ведь на «Кречет» хотят поставить то ли два, то ли даже четыре ружья-пулемёта «Мадсен». Конечно, хорошо, что корабль получит дополнительную огневую мощь – но как, скажите на милость, управляться с ним в такой тесноте?

Прапорщик оторвался от прибора.

– Ход двадцать один узел, господин полковник! Можно добавить оборотов, на испытаниях корабль показывал до двадцати пяти!