Максим Горький - Финоген Ильич
Полем, по грязной осенней дороге, шёл высокий, бородатый мужик, согнувшись под тяжестью большого мешка на спине. Сосредоточенно глядя себе под ноги, он крупно шагал по грязи и, прислушиваясь к топоту лошадиных ног сзади его, думал: «Кто это там едет?»
А в полуверсте за ним, с каждой минутой всё настигая его, ехал на маленькой тележке человек в тёплой короткой куртке и в старой измятой шляпе котелком, рыжеусый, бритый, с маленькими серыми глазками. Помахивая кнутом над крупом своей сытой пегой лошадки, он зорко смотрел на мужика впереди себя и дальше на тёмные избы, рассыпанные по песчаному холму, и на хвойный лес за избами. И сзади этих двух живых точек на пустынном поле стояла высокая стена чернолесья, упираясь вершиной в серое небо; а слева и справа от них, между двух лесов, тянулась холмистая бурая равнина, кое-где украшенная зелёными коврами озимей.
Когда морда пегой лошадки поравнялась с плечами мужика, человек, правивший ею, приподнял над головой свою шляпу и ласково крикнул мужику:
– Мир доро́гой!
Мужик, не останавливаясь, повернул голову и, посмотрев на проезжего, ответил:
– Бог спасёт.
– Здравствуйте… Финоген Ильич!
Теперь мужик остановился, ещё раз внимательно осмотрел проезжего большими угрюмыми глазами и сказал:
– Здравствуйте… не признаю что-то…
– А я вот признал вас.
– Та-ак, – протянул мужик и, наморщив лоб, пошёл сзади тележки, опустив голову.
– Картошку рыть ходили? – спросил проезжий.
– Её… картошку.
– Далеконько!
– Что поделаешь?
– Вы положьте мешок-то ко мне… да и сами садитесь, – подвезу вас… Тпру!
Лошадь остановилась, мужик свалил с плеч мешок в тележку, а потом сам взобрался на неё, – взобрался, сел рядом с рыжеусым человеком и тогда уж сказал ему:
– Вот спасибо!.. А то здорово я наломал хребет-то…
– Ну, а как – не признаёте всё меня?
– Да мельтешится что-то в голове… будто видал где… обличье-то ваше знакомо.
– Как не знакомо! Лет пятнадцать шабрами были, Финоген Ильич… – И проезжий усмехнулся в лицо мужику некрасивой и кривой усмешкой.
– О? – воскликнул мужик. – Неужто – Лохов-бобыль?
– Он самый… хе-хе!
– Та-ак! Вот оно что… Стало быть… н-да…
– Самый я Мотька-бобыль и есть.
– Вот-вот! Мотька… как же! помню…
Угрюмые глаза мужика усмехались, осматривая сидевшего рядом с ним человека.
– А теперь уж я – Матвей Петров Лохов, – внушительно и с важностью в голосе сообщил бывший Мотька и покрутил свои редкие, как у кота, усы.
– Вышел, значит, в люди? – спросил его Финоген.
– Вполне. Службу кончил… звание имею – ферверкер… Я давно кончил… вот уж слишком четыре года в людях служил…
– В работниках?
– Зачем? Я грамотный, – на что мне в работники идти?
– Это… конечно!
– Я служил коридорным в гостинице… официантом на пароходах… был даже приказчиком за буфетом…
– Служба лёгкая… – неопределённо произнёс Финоген.
– Ну, тоже! Иной рейс пассажиров на пароходе – как семян в огурце… Целый день волчком вертишься.
– Это конечно… всякому своя сопля солона, говорится…
Лохов искоса взглянул на него и снова покрутил ус.
Лошадь бежала частым, скорым шагом, а Финоген смотрел на её круп и думал:
«Ишь ты, какая круглая! По хозяину и скот…»
До деревни оставалось уже немного дороги. Намокшие от дождя избы отчётливо выступали на жёлтом песке, а над ними, на вершине холма, ясно обозначались прямые, как свечи, рыжие стволы сосен.
– Лесок-то цел ещё… – сказал Лохов.
– Куда ж ему деваться? – спросил Финоген.
– Сводят теперь леса… здорово их сводят!
– Это где можно, там сводят… Но ежели кто без ума, так и этот лес, пожалуй, вырубит… Ну, только тогда всю лощину, даже до реки, песком занесёт…
– Это верно, занесёт… – согласился Лохов.
– Куда ж ты теперь, Матвей Петрович? – помолчав, спросил Финоген.
– Да вот… к вам.
– Мм… побывать, значит?
– Да… как бог укажет.
– Стало быть, может, и останешься на прожитьё?
– А может быть… и так может быть…
Мужик замолчал и, зачем-то закрыв глаза, взял правой рукой свою большую русую бороду и задумчиво подергал её.