Рут Фейгель - Чужие огни
"Ах, эти идолы, эти золотые идолы!"
(М. А. Булгаков, "Мастер и Маргарита")
"Я, Хэн Альперт, находясь в следственном отделе полиции, заявляю…"
И что же я заявляю, собственно? Что поступка, из-за которого я здесь очутилась, не могла не совершить? Шут уже с ними, с моими мотивами, но передать бы хоть как-нибудь суть произошедшего! Чертовски трудная задача – кратко и связно донести до полицейского причину, по которой совершаешь преступление. Я же художница, а не юрист! Ну, ладно, в душе – художница… Я снова уперлась взглядом в чистый лист бумаги и вгрызлась в карандаш. Слова не шли. А время как раз очень даже шло, оно уносилось с непозволительной скоростью.
Тогда я прервалась и вопросительно подняла глаза на коренастого марокканца средних лет, который сидел за столом напротив меня и терпеливо изучал мое лицо большими усталыми глазами. Они были цвета черного кофе, эти глаза, и в них то и дело вспыхивали и гасли лукавые искорки, видимо, неподвластные усталости.
– Господин следователь, я прошу вас учесть, что я никогда раньше не писала заявлений в полицию. Я нахожусь в ней в первый раз, слава Богу. И очень надеюсь, что в последний…
– Не отвлекайся, – флегматично посоветовал господин следователь и хрустнул костяшками сомкнутых пальцев. – Ты, вообще-то, сейчас должна быть не здесь, а в камере. Ладно уже, не вскидывайся, пиши… Закончишь – пойдешь отдыхать… а-а-а-у… в приятной компании. И я домой пойду, есть хочется…
Мое положение было драматично, если не сказать хуже, но я, не удержавшись, беззвучно прыснула от непосредственности этого человека – такого серьезного, может, даже опасного. Все-таки он был следователем, то есть, лицом активным и влиятельным, я же, в свою очередь – под-следственной, и само это слово предполагало пассивность и полную зависимость от кого-то, кто "над".
– Я вас прекрасно понимаю, – старательно давя улыбку, ответила я ему. – Сама в последний раз ела утром. Но поймите, пожалуйста – всю эту историю в двух словах не объяснишь. В двух словах она будет похожа на бред сумасшедшего, а я ведь хочу вас убедить в своей невиновности. А не в своей невменяемости, чего доброго…
Следователь усмехнулся уголком рта и откинулся на спинку тяжелого кожаного кресла.
– Ну-ну, попробуй… – пробормотал он и сделал губами такое движение, словно выпускал сигаретный дым изо рта. Видимо, и тут я была ему некстати – не то, чтобы курить в процессе допроса запрещалось, но приличные люди не стали бы этого делать, а мне почему-то хотелось считать моего визави именно таким. В нем был неуловимый и безусловный шарм приличного человека.
В моих мыслях был полный разброд насчет того, как изобразить на бумаге все это дикое приключение, затянувшее и поглотившее меня, как черная дыра. Проще всего было бы, наверное, вести рассказ с самого начала, стараясь не упустить деталей. Только боюсь, что на это не хватило бы и целого вечера, и бедняга марокканец лишился бы желанного ужина. Потому, поразмыслив, я все это и сообщила человеку, сидевшему напротив меня. Тот вздохнул с заметным облегчением и постановил:
– Вот и хорошо. Обдумай все, как следует, а завтра напишешь. Ну, с новосельем тебя!
Он так пошутил. Не зарекайся, подумала я со злобной обидой, от такого новоселья никто не застрахован. Самому-то не доводится ли по роду службы обезвреживать нарушителей, например, с применением пистолета, например? И поди докажи потом, что ты не просто так этот пистолет применил…
Но это была мимолетная сумбурная мысль, в целом же человек располагал к себе вполне – прежде всего, благодушным настроем, какого я не ожидала от сотрудника полиции.
В общем, несмотря на туман и сумрак моего будущего, панического ужаса я не испытывала. Холодок в животе – да, было такое. Но не ужас. Родных у меня не было, поэтому никто бы не сходил с ума от беспокойства. Работы на тот момент уже тоже не было, и это спасало от головной боли и меня, и несуществующего работодателя. Я была даже почти спокойна, поскольку знала, что Мири, лучшая подруга и святая женщина, позаботится о моем маленьком Меире Хаиме, он будет сыт, чист и обласкан. И я никому – никому, черт возьми! – не расскажу, где он находится. Нет такой силы и нет такой пытки, которая бы меня заставила его отдать.