Екатерина Алёшина II - Август
Август
Шумел ветвями старый парк. Подхватывая сухие листья и шурша ими, пробегал ветер. Он нес с собой мелкие крупинки песка, поземкой вившиеся по аллее. Ветер был холодным, а парк незнакомым и грустным. И мне было холодно и грустно в чужом городе, в старом парке, в ожидании переговоров. Я тихо брела по аллее, желая чем-нибудь отвлечься.
Но чем дальше я углублялась в парк, тем томительнее становилось на сердце: мы собирались переехать к родственникам во Львов, соблазняясь выгодными предложениями работы. Неизвестность и неопределенность пугали, а безлюдный, немного запущенный парк словно подсказывал о возможных будущих трудностях.
Вдруг негромко, ласково где-то в ветвях запела иволга, и отчего-то встрепенулось сердце, и какое-то волнующее, давнее чувство родилось исподволь и неожиданно захватило все существо мое; и вот уже стало казаться, что я не здесь, во Львове, а далеко-далеко в юности – я иду по парку, знакомому, почти родному, и так же шумят деревья, и поют птицы, и ветер несет поземкой песок по аллее.
Был август, тот чудесный август, когда солнце по-летнему просыпается рано и день еще теплый, даже жаркий, и только ночи глухи не по-летнему и холодны к утру.
Мне было 17. После перенесенного воспаления легких меня отправили в Кисловодск. Я была все еще бледной и тонкой. Глядя сейчас на фотографии того времени, я вижу на них девушку милую, с робкой неуверенной полуулыбкой. Эта девушка хороша, как хороша юность. Но это я знаю сейчас, в 30, но тогда, после болезни, я казалась себе гадким утенком и мучительно переживала.
И вот, когда мое лечение подходило к концу, в моей жизни случилось чудо – в меня влюбились! Это случилось неожиданно, даже в самых потаенных мыслях моих такого не было. Как обычно, гуляя в одиночестве в парке, я присела на камне у ручейка и, бросая в воду ромашки, наблюдала, как поток уносил их куда-то за поворот. Ярко светило послеполуденное солнце, заглядывая лучами на самое дно и высвечивая песок и мелкие камни. И было так хорошо и спокойно сидеть и смотреть, как течет, журча, ручеек, как, покачиваясь на мелких волнах, уплывают ромашки…
Высокий паренек появился передо мной внезапно – он бросил мои мокрые ромашки мне под ноги. Я оторвала взгляд от ручья и подняла голову – он стоял напротив и с любопытством глядел мне в лицо. Стройный, тонкий, он как-то очень легко стоял на земле, и глаза его, черные, большие, смотрели с удивлением и вопрошающе, и надо было что-то ответить, но ничего не говорилось, и от неловкости я уже готова была встать и уйти, но он просто и уверенно сказал, словно давно знакомой:
– Не уходи.
Быстро сделал из прутиков плот и пустил его по ручью, а потом, взяв меня за руку, побежал со мною за поворот, перепрыгивая через кучки песка. Мы увидели, как его маленький плот быстро уносило течением вниз по ручью. Он помахал ему рукой: "Плыви, дорогой!", и повел меня по аллейке. Мы о чем-то с ним говорили и незаметно подошли к каскадной лестнице, спустились вниз и вышли в старую одноэтажную часть города. Начинало темнеть, и я понимала, что опоздала к ужину. И уж совсем не зная зачем, рассказала ему о брате подруги, которого ждала из армии и которому писала письма. Его родители видели меня своей невесткой, и я к этой мысли привыкла и считала, что мы почти помолвлены и ждем только, когда он придет из армии и мне исполнится 18.
В домах начинали загораться огни. Мы стояли у какой-то калитки, на которую забрался кот, смотревший на нас искоса, сверкая глазами. На улицах вспыхивали фонари, особенно ярко, желто, горели они недалеко от вокзала. Громко через забор о чем-то говорили женщины-соседки, а у меня от его близости начинала кружиться голова, и показалось вдруг, что мы знаем друг друга тысячу лет, и,
очнувшись внезапно от громкого чужого разговора, я словно сбросила таинственные чары, опутывавшие меня, выдернула из его рук свою руку и быстро пошла к санаторию.